— Хочу тебя поцеловать, — обернулась и тут же опустилась на колени. Я никогда не любила этот вид секса: Давид заставлял меня делать минет, а меня тошнило от осознания, что он был в другой женщине. Я научилась абстрагироваться и закрываться. Минет у меня выходил виртуозный, но без души, просто отключалась. Сейчас все иначе. Мне было приятно доводить его до грани: туда, где исчезала реальность, к мучительному блаженству. Вот и сейчас Давид пальцами зарылся мне в волосы и рычал от удовольствия, но не пытался трахнуть меня в рот. Я научила его принимать удовольствие и не форсировать оргазм.

Мы много говорили, многое обсудили, расковыряли раны и вскрыли нарывы. Мы залечили их. Да, для кого-то мы больные люди и любовь наша ненормальная, недостойная, нечистая. Пусть так. Чему я научилась за почти девятнадцать лет нося фамилию Черкесова — плевать на чужое мнение!

— Ведьмочка, я ж поговорить хотел, — я сидела у зеркала и снимала макияж. Давид лежал на кровати, расслабленный, сытый, ленивый, как тигр после жаркой охоты и пира крови. — Ну выходи за меня замуж, а? Ну детей пожалей. У них мозг кипит от наших выкрутасов.

— Давид, я была за тобой замужем и мне не понравилось, а сейчас, — повернулась к нему, — ты ешь у меня с рук, — и помнила как кота к себе. Он рассмеялся, но не приполз на брюхе, а резко бросился, сгреб в охапку и утащил в логово.

— Я тебя люблю, Лота. Как тебе такой аргумент?

— Я тоже тебя люблю, — поцеловала его в губы. — Я подумаю до утра, — улыбнулась загадочно. Засыпала я самой счастливой женщиной, а утром… А утро для меня не наступило…

Эпилог

Два года спустя, февраль

Давид

Февраль хлестал холодным ветром и бил наотмашь колючей ледяной стружкой. Я принес для нее охапку лимонных лохматых тюльпанов. Лота их очень полюбила. А еще сочные фиолетовые гвоздики, вишневые розы, малиновые эустомы. Да, я изучил все, что нравилось моей жене. Моей любимой жене.

— Пап? — Камиль тихо позвал. Сегодня было особенно холодно. Мне кажется, в этот день погода всегда злилась и больно жалила: тоже своеобразно оплакивала потерю. Вместе с нами.

— Возьми братьев, — шепнул. — Я еще побуду.

Сегодня вторая годовщина, как Лоты не стало. Я каждый день, приносил ей свежие цветы — она их очень любила. Семьсот тридцать дней — да, я считал. Каждый из них я существовал, не жил. Днем отключался: сыновья, родители, бизнес. Ночью во снах приходила: живая, яркая, пронзительно острая, как стрела с отравленным наконечником: прямо в сердце попадала и ядом по венам расходилась, затем медом по губам стелилась и нежной любовью внутри отзывалась. Но я так сложно засыпал, не мог провалиться в небытие, где жена ждала — а в темной спальне перед глазами всегда она была: такая, какой утром ее нашел. Тогда я тоже умер…

Утро. Теплая постель. Сладкие сны. Я потянулся к Лоте, коснулся волос, погладил и замер… Так не бывает… Этого просто не может быть!

— Лота? — перевернул, в лицо смотрел, плечи холодные сжимал. — Лота! — не мог поверить, принять, осознать. Какое жестокая насмешка судьбы. Аллах отобрал любимую женщину, когда я только распробовал, что такое настоящее, светлое, нужное. — Нет! — я рыдал, как ребенок, оставшийся один в кромешной тьме. Это так больно. Как же больно терять! — Тебе холодно, — шептал, трясущимися руками кутая прекрасное тело в одеяло. Лота просто замерзла. Мы все исправим. Мы все исправим. Как страшно. Как больно. Все остыло внутри…

Скорая помощь приехала быстро. Они просто констатировали смерть. Клипса ослабла, кровь заполнила аневризму, она разорвалась. Кровоизлияние в мозг. Лота не страдала. Она даже не проснулась. Врач сказал, что такое бывает, увы.

Мне сочувствовали и соболезновали. Дети сильно переживали и плакали. Бони скулила и скучала без хозяйки. Я скулил вместе с ней. Я жил в какой-то ледяной пустоте: робот, который выполняет исключительно функцию. Так было пока мать Лоты не заболела. Она очень сильно сдала, как результат сердечный приступ. Меня резко отрезвило. Я должен что-то сделать: помочь, спасти, выходить. Ради Лоты. Ведь все можно исправить, пока человек жив. Все, кроме смерти.

Сигарета тела в руках, обжигая пальцы. Я не курил, наверное, лет двадцать, а последние два года по пачке в день улетало. Может, сдохну раньше. Наслаждаться жизнью не получалось, но сыновей поднять нужно. Камиль уже в университете, но и в бизнес постепенно входит. Младшие тоже молодцы: умели держать удар.

Я затянулся до самого фильтра, искра кольнула в губы, словно обжигающий поцелуй со вкусом жгучего перца и сладкой ванили. Присел на припорошенную снежной стружкой скамью. Достал еще одну сигарету: снова дым, снова горечь.