Но я, мать его, сомневаюсь. Или это сердце мое оживает и хочет верить, хочет знать, что я ошибся.

Да. Ошибся.

И лишь потом приходит запоздалое понимание, что если пять лет назад Юлия не предавала меня, что ее подставили...

— Ну что, Игнат?! Кричи, что я виновна! Хотя... кричать — это не про тебя. Ты молчаливо спускаешь курок, так что сейчас тебе мешает меня убить?! Снова!

Юлия в моих руках будто оживает, по ее красивому фарфоровому лицу слезы текут, а в глазах лютая злоба, отчаяние, ненависть.

Она бьется в моих руках, пытается выскользнуть, а я держу ее, будто окаменев, и в себя прийти не могу после полученного удара.

— Что ты молчишь, Игнат?! Отпусти меня! Отпусти! — кричит и бьется, а затем как-то вдруг умолкает. Словно из шарика воздух опять выпустили, и я вспоминаю укоризненный взгляд старого врача, друга дедушки, которого я вызвал, когда Юля сознание потеряла.

Петр Ефимович — тот единственный человек, который меня со дна вытаскивал, когда после исчезновения Юлия стал пить по-черному, чтобы не броситься на ее поиски.

Я интуитивно ей фору давал, потому что, если бы сразу нашел свою беглянну.

Много дров бы наломал.

Но тогда… тогда мне было так хреново, что загремел в больницу. С диагнозом. И Петр Ефимович меня на ноги поставил.

Опять.

Очень давно, когда я родителей лишился и замолчал на очень долгое время, именно он советовал деду не сдаваться.

А теперь вот я вызвал его, чтобы Юлю осмотрел.

— Ты пожалей ее, Игнат.. Знаю, что она виновата во многих твоих бедах, из-за нее ты чуть империю не потерял... чуть в тюрьму не загремел, но...

Чешет свою седую бородку и пожимает плечами.

— Но.. у меня образ этой девушки и той роковой стервы, которая тебя чуть на тот свет не отправила, не вяжется... пускай отлежится, отдохнет.. ничего криминального нет, и жизни не угрожает... кроме тебя, конечно, сынок, если не остановишься.

Кивнул тогда, а Петр Ефимович опустил свою старую, но крепкую руку мне на плечо и сжал поддерживающе, а я..я остался, как прикованный, рядом с Юлей и следил за ней, пока моя принцесса спала… с виду действительно спящая красавица, которая чуть не уничтожила меня.

— Отпусти меня, Игнат, — вновь ее голос как из-под толщи воды, и я пальцы свои разжимаю, смотрю на свою жену.

Молчу. А сам уже думаю, прикидываю, оцениваю...

— Ты ведь мне не веришь, да, Юсупов?! — задает вопрос и отходит от меня, вновь забирается на кровать и накрывает себя одеялом, такое ощущение, что ей тоже холодно, что не играет она, подобно умелой актрисе.

Ощущаю, что и у нее в груди ледяная глыба вместо сердца, а может, и я вижу то, что хочется.

— Все доказательства против тебя, - выдыхаю и чувствую, как звенит позвоночник, каждый нерв, каждый сустав.

— А ты ведь не веришь людям? Я забыла, что ты не человек, а машина. Только так не бывает, Игнат, помимо фактов, всегда есть еще и то, что не получится облечь в доказательную форму. И у тебя, дорогой мой муж, есть только мое слово.

У меня душа разрывается. Там, под ребрами, где, казалось, ничего уже нет, становится так невыносимо больно, что выть хочется. Влететь в стену и разхерачить собственную башку, чтобы не думать, чтобы не сомневаться, чтобы не испытывать чувства вины.

Потому что, если все то, что говорит Юля, - правда.

Прикрываю веки.

Распахиваю вновь, и взгляд снова падает на альбом Юли, который я положил на стол.

Мне не нужно подходить к нему, открывать и листать вновь.

Я ведь обладаю фотографической памятью. И воскрешаю в голове листы, на которых были странные пометки с сердечками.

Только теперь свежий альбом в моей голове меркнет, и перед глазами возникает совсем другая работа.

Та, которую мне на стол в офисе кладет моя ведущая сотрудница Марианна Константиновская.

А я разглядываю проект, и взгляд скользит в сторону заметок на полях.. с сердечками Два кадра будто мысленно накладываются друг на друга.

Я распахиваю веки и чувствую, что реально словил удар. Самый настоящий.

Затмевающий все предыдущие.

Потому что эти пометки. они идентичные. носящие четкий след того, кто действительно их рисовал...

Я просто отхожу от Юли. Делаю шаг назад. У меня слишком хорошая память, и сегодня, когда смотрел ее альбом, меня цапнуло, но пять лет — большой срок, и сейчас по мере того, как она говорит, одно накладывается на другое.

И я сцепляю зубы, выдыхаю...

Черт его дери! Мне плохо. Так плохо мне было лишь раз...

В ту ночь я потерял родителей и изломался весь. Словил шок. Более того, врачи думали, что крышей поехал, что всю жизнь буду овощем, и я выжил только благодаря одному человеку -

собственному деду.