Он многого хотел этим вечером, но на многое у них не было времени. Розанов схватил его и швырнул на кровать, Шейн наблюдал, как тот сбросил на пол куртку и стянул футболку через голову. Золотая цепочка на шее съехала, блестящее распятие покоилось на левой ключице, чуть выше знаменитой (и столь же нелепой) татуировки с изображением рычащего медведя гризли (Я перекрыл ей тату «За Россию», когда стал играть за «Медведей») на груди. Шейн собирался посмеяться над этим позже. А тогда ему оставалось лишь наблюдать, как Розанов раздевался, с запозданием осознавая, что самому следовало сделать то же самое.

      Они оба сняли с себя все, Розанов навалился на Шейна, целуя его и спускаясь рукой, чтобы обхватить уже прилично набухший член. Шейн выгнулся навстречу его прикосновениям, издавая пошлые, постыдные звуки.

      — Не волнуйся, Холландер, — сказал Розанов, касаясь губами его уха, — я буду ебать тебя так, как ты хочешь, да?

      — Да, — выдохнул Шейн, испытывая облегчение с изрядной долей стыда.

      Розанов скользил по его телу, целуя, посасывая, облизывая, пока не добрался до члена. Дальше он не стал дразнить и взял его в рот. Шейн мысленно возрадовался, что они были совершенно одни в здании, потому что его стон эхом отразился от стен скудно обставленной комнаты. Он приподнялся на локтях, чтобы наблюдать за происходящим. На мгновение ему захотелось вытянуться на матрасе, закрыть глаза и представить, что на месте Ильи Розанова был кто-то другой, делая ему так приятно. Но больше всего ему хотелось видеть именно его.

      Розанов был потрясающим мужчиной. Светло-каштановые кудри всегда находились в легком беспорядке, ореховые глаза под темными густыми бровями смотрели с задором. Точеную челюсть и подбородок с ямочкой покрывала короткая щетина. Улыбался он слегка криво и будто с ленцой, сверкая неестественно белыми зубами, потому что большинство из них были вставными. Не единожды сломанный нос только придавал ему еще более брутальный вид. А кожа была слишком загорелой для русского, живущего в Бостоне, а не где-нибудь во Флориде.

      Шейн, блядь, ненавидел его. Но Розанов действительно хорошо сосал член, и по какой-то причине охотно делал это. Как бы Шейн в душе не бесился, он прилагал все усилия, оберегая то, чему даже не мог дать названия. И собирался оберегать, пока Розанов тоже будет заинтересован в этом. Как бы то ни было, они пришли к тому, что имели, и даже это далось им с трудом. Возможно, семью годами ранее, когда все только закрутилось, они не могли даже предположить, во что выльется их знаменитое соперничество. Возможно, им следовало наконец остановиться. Но, несмотря на всю неправильность происходящего, Шейну было комфортно. Было знакомо и привычно. В конце концов, они оба соблюдали максимальную осторожность.

      Они же изредка трахались, только и всего.

      Розанов ублажал член Шейна своим талантливым ртом, а тот достал из тумбочки смазку и бросил ее на кровать. Розанов, не отрываясь от своего занятия, взял флакон и выдавил немного жидкости на пальцы, собираясь растянуть Шейна.

      Для самого Шейна это никогда не было любимой частью процесса, в такие моменты он чувствовал себя чертовски уязвимым. Он в принципе чувствовал себя слабым и жалким на каждом таком свидании, но всегда ощущал это наиболее остро, когда Розанов вводил в него пальцы. В итоге подготовка занимала обычно немало времени. Розанов же, напротив, всегда выглядел совершенно непринужденно. У него хорошо получалось, и он это знал. Он выпустил изо рта член Шейна, на прощание лизнув головку, от чего тот вздрогнул всем телом.

      — Расслабься, да? Времени не так много, но достаточно.

      Шейн сделал глубокий вдох и медленно выдохнул. Он так ненавидел этот голос на льду и в телевизионных интервью, где Розанов издевался над ним самым несносным, язвительным тоном. Но наедине, в этой постели, он говорил терпеливо и нежно, мягким обволакивающим голосом, а его акцент, казалось, придавал своеобразный шарм английским словам.

      Розанов раскрывал его сильными пальцами, впиваясь поцелуями во внутреннюю поверхность бедер. Шейн наконец полностью расслабился и молча протянул ему презерватив, перевернулся и встал на колени, опираясь руками на матрас. Он не мог смотреть в лицо Розанову. Не в тот вечер. Не после столь унизительного проигрыша.

      Розанов, казалось, все понимал. Он вошел в него осторожно, не грубо, как частенько бывало в прошлом. Медленно и плавно. Шейн ощущал большие ладони на бедрах и талии, которыми Розанов удерживал его, проникая внутрь. Он даже почувствовал, как мозолистые пальцы нежно поглаживали поясницу.

      — Вот. Это то, чего ты хотел, да?

      — Да.

      Он не солгал. Это было то, чего он всегда хотел.

      Розанов начал двигаться, Шейн тихо застонал. Прошло совсем немного времени, прежде чем он сдался, принялся стонать во весь голос и, задыхаясь, просить еще.

      — Блядь, Холландер. Тебе это нравится.

      Вместо ответа Шейн покраснел, вернее, он был уверен, что покраснел. Но он не мог отрицать очевидного.