Что крайне странно. После Кати в моей квартире бывали женщины, но… после всего, что от них получал, я эгоистично хотел их выпроводить. И выпроваживал. Не терплю баб на своей территории. А тут Гуля заходит, и никакого дискомфорта. Это даже бесит.
Вика выглядывает из кухни, её глазки загораются.
— Гу-уля! — пищит она, бегом кидаясь в коридор.
Гуля опускается на корточки, тепло улыбается:
— Ой, у кого носик чумазенький? Что кушала жемчужина?
Вика хихикает, тычет пальцем в нос:
— Ка-ашу! — а потом видит Потапыча в руках Гули и охает: — Потапыц! Как новенький!
Гуля смеётся, отдаёт ей мишку, и Вика прижимает его к себе, будто боится, что он снова исчезнет. Гуля достаёт из пакета что-то. Пачка листов и краски с фломастерами.
— Это тебе, жемчужина, — говорит она, подмигивая. — Потом порисуем, ладно?
Вика кивает, сияя, и убегает к дивану, обнимать Потапыча. Я смотрю на Гулю, и внутри что-то тёплое шевелится. Но я отгоняю это чувство и киваю на кухню:
— Идём, чай попьём.
Она секунду думает, потом кивает:
— Ага, давай.
Мы идём на кухню, и я ставлю чайник, пока она садится за стол. Я думаю о вчера, о нашем разговоре. Она права, чёрт возьми. Если Семёна и Галю не найти, опека заберёт Вику. А я… я со своей работой порой без режима и графиков. А могу вообще не вернуться домой однажды.
И без женщины мне Вику не дадут, Гуля вчера без прикрас это сказала. И мне бы принять это как-то безболезненно и нормально. Но мысль о том, что какая-то баба будет в моём доме двадцать четыре на семь, бесит до чёртиков.
Кати мне хватило на всю жизнь. Её истерики, её вещи повсюду, её «Миш, ты должен». Я нажрался этой пародией семейной жизни.
И тут Гуля сидит напротив, пьёт чай, а я ловлю себя на том, что вчера ляпнул про женитьбу. На эмоциях, конечно, но…
— Гуль, — начинаю я, глядя на нее, — ты вчера дело говорила. Про опеку, про… всё. Но, блин, я не готов к этому.
Она смотрит на меня, её серые глаза будто видят насквозь.
— Выбора у тебя нет, Миш, — говорит она тихо, но твёрдо. — Вике в детдом нельзя. Ты сам понимаешь.
Я киваю, сжимая кружку так, что пальцы белеют. Понимаю. Но, чёрт возьми, где мне взять эту женщину?
— У меня даже на примете никого нет, — бурчу я, чувствуя, как раздражение накатывает. — Найду я этих потеряшек, Семёна с Галей, и всё решится.
Гуля хмыкает, но не спорит. Её глаза блестят, будто она хочет что-то сказать, но молчит. И тут мой телефон на столе оживает, вибрируя так, что кружка чуть не падает. Я смотрю на экран — Паша.
Вдруг новости? Я хватаю трубку, бросая Гуле:
— Секунду.
Она кивает, отпивая чай, а я отвечаю:
— Паш, ну что там?
— Нашли потеряшек твоих.
Глава 20. Михаил
Я стою в морге, где воздух пропитан холодом и резким запахом формалина, от которого выворачивает нутро. Белый кафель на стенах блестит, как ледяная корка, и каждый мой шаг отдаётся эхом, будто я в склепе.
Пашка со мной. И вот… не впервой нам тут бывать, но вот так… одорно пипец как.
Друг молчит, только хмурится, а патологоанатом, тощий мужик с лицом, как у ворона, открывает дверь в зал опознания. Под потолком гудят лампы, и я чувствую, как сердце бьётся в горле, как будто хочет вырваться. Внутри всё кричит: «Не хочу туда!» Но я иду, потому что надо. Надо убедиться.
Чёрт, неужели это они?
Патологоанатом откидывает простыню на первой каталке, и…
В груди жжёт, как от ожога — жалость, гнев, вина. Почему я не вытащил её из этой ямы раньше?
Вторая каталка…
Я вспоминаю, как мы пацанами дрались во дворе, как шкодили с ним на пару, как он учил меня держать удар, а потом…
Жалко их, чёрт возьми.
Что мне теперь делать?
Я киваю патологоанатому, горло сдавило, как тисками. Он бормочет:
— Отравление метиловым спирт. Множественные отказы органов. Смерть наступила быстро.
Сухие, профессиональные слова растворяются в воздухе. Я их как будто со стороны слушаю и наблюдаю за всем так же.
Выходим из подвального помещения. Душно, оттягиваю край свитера и вдыхаю стылый воздух. Раз, два… Курить охота пипец…
Паша хлопает меня по плечу.
— Миш, держись. Уголовное дело завели, — говорит он тихо. — Палёный алкоголь, метанол. Проверят все точки, но… сам знаешь, такие дела редко до конца доводят. Потому что…
Это тоже я все знаю. Торчки пачками загибаются от непонятного пойла. Каждый день мы такие квартиры вскрываем. Это я тоже знаю, но… когда это происходит в твоей семье, ты начинаешь рыться в себе и винить себя же, что ты не увидел, не досмотрел, не помог.
Я молчу, потому что сказать нечего.
Сорвались и доигрались. А Вика осталась одна. Как ей сказать, что мамы больше нет? Что папы нет? Она ничего не поймет, но…
— Похороны, — выдавливаю я. — Надо организовать.
Паша кивает:
— Ребятам сообщу. Кремация?
— Нет, традиционно, — говорю я, не думая. — Пусть лежат вместе.