Я пошла через кухню. Туда, где воздух был горячее, а люди злее. На выходе меня перехватила женщина-повар. Невысокая, плотная, с руками, которые могли бы переломить нож пополам, если он вздумает ей перечить. Я сразу начала прикидывать, смогу ли я убежать быстрее летящего в спину топорика для мяса. Она посмотрела на меня так, будто уже всё поняла без слов.
— Ты ела? — спросила она, и это «ела» прозвучало как обвинение.
Я открыла рот, чтобы сказать «потом», но она уже ругалась. Не громко. Плотным шёпотом, от которого становилось стыдно, как будто тебя поймали на воровстве. И ведь я не ела, а меня уже подозревали. Но моему удивлению не было предела, когда она сунула мне в руки несколько бутербродов, завернутых в фольгу, так резко, что я едва их удержала.
— Возьми. И не спорь. Ты не пришла вовремя поесть, Эдан паршивка дважды забегала перехватить бутерброд с чаем, а ты чего? Особого приглашения ждешь?
Я растерялась. Растерялась так сильно. Можно ли взять. Можно ли. Можно ли мне вообще что-то можно. Но она уже смотрела строго.
— Точно могу это съесть? Может я заплачу за них?— Она посмотрела так зло, что я чуть язык не прикусила и решила пойти другим путем. — Спасибо.. Может, я помогу тогда вынести и ваш мусор?
И это была ошибка.
Повариха резко развернулась, полотенце в её руках хлестнуло по столу, и мне почему-то стало страшно. Не потому что она меня ударит. Нет. Потому что в её взгляде было то, чего я давно не видела. Ярость заменя.
— Кто тебе сказал, что ты должна таскать мусор? Этот ужин ты заработала! — её глаза сверкнули.
Я замялась. Да, один мешок меня попросили вынести но я не чувствовала, что бутерброды входили в оплату. Мне ведь денег дали.
— Хозяин.. попросил..
Она выдохнула так, будто проглотила нож. Сжала переносицу и зажмурилась выдавив грязное ругательство.
— На моей кухне женщины не таскают мусор. Тут тунеядцев хватает, поняла? Иди. Домой.
Я вышла без мешка. С бутербродами в руках. И с этим странным ощущением. Будто мне дали что-то большее, чем еду.
На заднем дворе уже было темно. Я спрятала деньги в карман глубже, натянула капюшон толстовки пониже и пошла в общежитие. Распаковала бутерброд с одного края и откусила. Я любила есть на улице, но не любила это делать перед кем-то. Но сейчас, когда я кажется была одна это было круто.
Мне вспомнился единственный поход в кинотеатр. Ты сидишь и ешь попкорн а на экране мелькает чья то жизнь. Вот сейчас я испытываю похожее ощущение доедая бутерброд который даже не похож по вкусу на кусок бумаги с майонезом. Вполне вкусно и сытно.
Перед моими глазами город сиял огнями, воздух был чистый. После кухни даже холод казался приятным. Машины проезжали мимо, и ни одна не могла испортить этот момент тишины, когда ты просто идёшь и никто не имеет права трогать тебя руками. Захотелось задрать голову к небу и увидеть звезды. Но верхний город всегда горит так сильно, что о звездах не идет речи. Возможно омеги нижнего города дышат чуть свободнее когда видят созвездия которые я видела в школе на картинках.
Я почти поверила, что ночь меня отпустит.
Почти.
Уже подходя к общаге, я увидела знакомый силуэт и не поверила глазам. Машина была другая. Бордовая, тёмная, но яркая на фоне нашего облупленного корпуса, как дорогая помада на лице уставшей женщины. На капот опирался виновник моей подработки и курил. Он смотрел в телефон и что то печатал.
Издалека увидев его я сразу поняла.Он злой. Не просто раздражённый. Каждое его движение было угрозой. Метка, которая весь день вела себя тихо, будто пряталась вместе со мной, вдруг заныла — неприятно, тянуще, как зуб перед воспалением.
Он поднял на меня взгляд. И поманил одним пальцем.
Сердце сделало странную вещь. Оно сначала ударило, оглушая. Кровь застыла в жилах, отказываясь течь.Потом будто провалилось вниз. Слюна во рту стала густой, вязкой, как мазут. Я сглотнула, сделала шаг. Потом ещё. Шла так, словно разучилась ходить, словно земля под ногами изменила правила. Стала чужой. Весь мир сузился до леденящего ужаса.
От него исходило ощущение ярости. Сдерживаемого безумия. На грани. Плотной, тяжёлой злости, которой не надо повышать голос, чтобы тебя сломать.
— Где ты была? — ровно спросил он, выкидывая окурок в мусорку неподалёку.
Даже не на землю. Даже злость у него была дисциплинированная.
— На подработке, — тихо сказала я.
Он прищурился окидывая меня взглядом так внимательно словно искал ложь.
— В такой час?
— Так.. я же учусь днем. — Я сама услышала, как жалко это звучит. Как оправдание. Но я не должна перед ним оправдываться. Это он виноват.
— Ты не должна работать в такое время, — сказал он, и мне показалось, что слово «должна» прозвучало не как совет. Как приказ. Как новая клетка, только теперь позолоченная.
Внутри поднялась волна злости. Горячая, почти приятная, потому что злость хотя бы не делает тебя маленькой.
— Мне не пришлось бы этого делать, если бы ты не оставил меня без денег, — сказала я, и голос дрогнул на последнем слове, но я не отступила.
Он поднял бровь. Жестко усмехнулся.