– Почему нет? Ты знаешь, что именно из-за него я пришел в вашу клинику. Думаешь, ему будет не интересно узнать, что у него может появиться внук? При той судьбе, которую ты описала ребенку, уверен, он хорошо постарается.
Она бледнеет даже через слой пудры с загаром. Может, трезвеет наконец окончательно. А может, впервые осознает, что натворила.
– Но для начала взломают всю вашу базу. Эти связи давно мне должны и будут рады снять с себя долг. Ну а потом, когда у меня будет вся информация, я зайду с партией хорошего чая к хозяину одного телеканала. Знаешь, когда долго живешь вдали от цивилизации, иногда хочется поболтать по душам.
Она знает, что это не блеф, потому что знакома с человеком, о котором я говорю. И с многими другими, которые могут испортить ей жизнь и которых она сейчас явно припоминает.
Не все из них поклонники хорошего чая. Просто многие из них любят скорость и байки и по вечерам с готовностью меняют на это дорогие костюмы и галстуки.
– Я все сделаю… – Она обхватывает шею ладонью, словно эти слова ее душат. – Я сделаю все, что ты просишь…
– Я не просил тебя, детка. Я поставил условие.
Поспешно кивает.
– Я хочу знать, как, когда и почему ты это сделала.
Снова кивает.
И начинает рассказывать. Несет явный бред, слишком похожий на правду. Разозлилась, нет, была в ярости… я ее бросил, не захотел все серьезно, а она так надеялась… так ждала меня, а едва я вернулся… Ну если уж она не подошла, то как раз неудачница, которая еле наскребла на чужую сперму… страшная такая, что и мужика своего нет… а ей подавай заграничного папу, ага… так просто совпало… долго молчала – не выдержала, хотела увидеть…
– Не повторяйся, – прерываю ее.
По второму кругу слушать то, что она уже говорила в баре, желания нет.
– Информация.
Она скрывается в комнате, слышно, как щелкает мышка, шорох бумаги. Минут через десять она появляется с папкой и флешкой.
– Вот.
– Ты все документы клиники хранишь дома?
– Нет. Только эти. Это всего лишь копии. Я хотела…
– Я уже понял, чего ты хотела, – перебив, открываю дверь. – Не вздумай прятать оригиналы, за ними завтра придут.
– Но… – Мертвая хватка на моем запястье, затравленный взгляд. – Оригиналы нельзя просто взять и изъять! Иначе Олег что-то заподозрит, а ты обещал!
– Как оказалось, можно даже донора подменить и сделать им того, кто не давал на это согласия. С любовником разбирайся сама, меня это не волнует. Мой тебе совет – можешь им пренебречь. Тебе лучше обо всем ему рассказать. Если он так тебя любит, как ты говорила, между вами ничего не изменится, хотя из клиники вышвырнет.
– Думаешь, он такой же, как ты? Вы разные! Это ты меня вышвырнул! Вышвырнул меня из своей жизни! А он… – ее голос становится сиплым, печальным. – Он совершенно на тебя не похож…
– Да, – соглашаюсь. – В отличие от него, я не умею делиться.
Выйдя за дверь, я слышу сдавленное, через запоздалые всхлипы:
– Ты знал? Ты… тогда знал?
Эти вопросы уже без ответа.
Да и к чему они? Ответами дыры не залатаешь и прошлое не исправишь. Гадать, чья вина, бесполезно. Я мог не уезжать так надолго. Она могла определиться, а не метаться между двумя.
Наверное, мы оба могли что-то сделать для того, чтобы сохранить отношения.
А если не сделали, значит, ни одному из нас они не нужны.
Выйдя на улицу, глотаю чуть прохладный воздух последнего летнего месяца. Бегло просматриваю документы, так же бегло подсчитываю – восемнадцать недель… моему ребенку уже восемнадцать недель…
Телефонный звонок вырывает из мыслей. Взглянув на абонента, в который раз убеждаюсь, что у него профессиональная чуйка без сбоев работает.
– Ну что ты там, всех баб перемял? – басит трубка отцовским голосом. – Уже можно старику тебя наставлять?
– Давай, – соглашаюсь я, сворачивая результаты его предыдущего наставления.
– Я тут стишок один написал…
Подняв голову вверх, я смеюсь. Долго. Отпуская накопившееся, застарелое. День рождения – это странный день, который вычеркивает год твоей жизни, но за это иногда исполняет желания.
– Слушаю, – говорю, отсмеявшись. – Ты там только на экране шрифт увеличь, чтобы не сбиться.
Отец бухтит, мол, неправильно это – поучать старших, но, скорее всего, к совету прислушивается. Тянет чуть время.
Но читает он хорошо, с выражением. И хорошо, что стихотворение долгое – я успеваю остыть.
Дорога не любит пренебрежения и берет за это слишком высокую плату. Именно это и стало решающим моментом, что я обратился в клинику и сдал на хранение сперму.
Сначала на трассе погиб Ветер – слишком быстро летал, слишком полагался на собственный опыт. Тридцать пять, жить да жить – не срослось. Потом сбили Вепря. Не его вина, но смерть виновников не искала. Забрала и того, и другого.