Вытянула руки — бёдра изнутри были влажные. Дёрнула Варга за волосы, сначала легонько, потом сильнее. Потом так сильно, что едва клок волос не вырвала — всё это было чересчур. Слишком.

…он понял меня по-своему.

Что-то забормотал, накрывая моё тело своим, заслоняя от меня и небо, и ад земной. Я заплакала беззвучно и снова начала отталкивать его от себя, уже ни на что не надеясь. Варг вошёл в меня очень резко, безжалостно — но легко. Я взвыла, вот только он же сказал, что считал слова — мёртвыми. Между ног было влажно, очень влажно, и если верить ощущениям, а не словам… Что ж. Наверняка и запах моей крови он чувствовал. Вдыхал его, наслаждался им, пока толкался членом внутри, казалось, всё сильнее и глубже, всё быстрее, пока я вовсе не прокусила губу, и теперь кровь была ещё и во рту.

…что было потом?

Всё, что было потом, слилось в один бесконечный полёт, точнее — падение. Сложно было сказать, наверняка.

Боль отступила, хотя и не сразу. Варг закончил со мной куда позже. Измочаленную тряпку стыда можно было выбросить где-то посередине — я больше не закрывала глаз. Не сопротивлялась, когда он трогал меня, вылизывал, вынеживал — пальцами, членом, губами, везде. Когда он заставлял и меня его трогать, брать в рот его перепачканные моей же влагой пальцы, член, хотя я была уверена, что меня наизнанку вывернет. Не вывернуло. Впрочем, речь шла только о желудке — что касается души, я бы не была так уверена. Когда он перевернул меня на живот и снова вошёл, уткнувшись острым подбородком между лопаток, я только закусила выбившуюся соломинку.

Больно.

Но…

Я сжимала его, не могла не сжимать, и чувствовала пульсацию члена, трение, толчки спермы внутри, его палец, кружащий у меня между ног чуть выше, вытягивающую мутную сладкую судорогу собственных бёдер, совершенно неконтролируемую и неудержимую. Во всём этом не было лжи, и он это знал. И потом, когда обессиленно уткнулся лицом в солому, Варг позволил мне подняться. Не стал смотреть, куда я иду и что делаю. А я добралась до мотка верёвки, схватила его — пальцы дрожали, ноги, перепачканные кровью, спермой и влагой — тоже.

— Что ты делаешь, — лениво пробормотал он. — Меня это не удержит. Порву.

— Хочу посмотреть на это.

— Смотри.

Я не ответила, спутывая, связывая его ноги и руки узлами, которым обучил нас с Вандером ещё в детстве повар в отцовском доме, когда-то служивший на корабле. Надежные узлы, но дело было не только в них. Дочь клэдэ не спасла собственную честь и собственное сердце, не удержалась, не защитила себя, но заговорить верёвку она всё-таки могла. Невелик фокус, да и сил не требует. То, что надо.

Отошла к двери, любуясь на результат: перекошенное лицо осознавшего мою затею Варга, мигом покрасневшее и растерявшее довольство сытого кота.

— Будешь кричать — тебя найдут, на всё ваше блохастое племя засмеют слабака. Опозоришься на веки вечные, княжеский сынок, — сказала я. — Заговор верёвки закончится к рассвету, может, раньше.

Губы двигались с трудом, как замороженные. Что же скажет отец, когда увидит меня… Нет, ничего он не увидит. Мой отец — сильный маг, но всяким женским штучкам вряд ли обучен, а я умею делать «нормальное» лицо, чистое и не опухшее, скрою следы укусов, кровоподтёки. Не забыть бы про шею. Тело тоже прикрою. Платье порвано безвозвратно, но в маленькой котомке, валяющейся на соломе — подаренная Лурдой волкулачья сорочка. Дойду до избы как-нибудь, в темноте.

Самое смешное, что тонкая нитка с тяжелым княжеитом — варгов подарок — не порвалась. Сначала я хотела швырнуть их ему в лицо, но почему-то не стала.

Варг рычал, скалился, силясь порвать-таки верёвку, глядя на меня беспомощно, зло… впрочем, было в этом взгляде ещё что-то, чему я не в силах была дать название.

— Прощай, волк, — сказала я, просто потому, что не знала, что же ещё можно ему сказать. — Быть твоей чэвэнь — великая честь, не спорю, но мне она не нужна.

А потом добавила, хотя это и было лишним, хотя я тут же пожалела о вырвавшихся из искусанного, исцелованного рта словах, да только не придумано такого чаровства, чтобы стереть сказанное из чужой памяти:

— Захочешь — найдёшь.

* * *

Это такое глупое чувство, когда живёшь с сердцем, разбитым на две половины, на «до» и «после». Когда ночь не приносит сна и покоя, когда каждый рассвет становится ещё одной ночью, только и всего. Я старалась, чтобы ни отец, ни брат не заметили того, что со мной творится.

А что со мной творилось? Сложно сказать.