Я смотрю в темноту, изучая свою ситуацию с клинической отстраненностью — моим механизмом психологической защиты. Яд последовательно обостряет мои чувства после каждого воздействия, делая исследования более продуктивными, одновременно углубляя зависимость. Идеальная ловушка: мое интеллектуальное удовлетворение биологически связано с продолжающимся пленом.

— Даже если бы физический побег был возможен, мое тело предало бы меня без регулярного воздействия яда, — замечаю я, озвучивая ужасную правду. — Мой плен существует внутри моей нервной системы.

— Не плен, — поправляет Неззар; его мелодичный голос не выражает ни жестокости, ни сострадания. — Адаптация. Эволюция, ускоренная биохимическим вмешательством. Твое тело распознало то, чему сопротивляется твой разум — наша биологическая совместимость превосходит условные границы.

Я хочу отвергнуть то, как он представляет мою зависимость эволюционным продвижением, а не вынужденной привязанностью. Но ученый во мне признает неудобную правду, скрывающуюся за его словами. Мое тело с поразительной эффективностью адаптировалось к межвидовому биохимическому обмену, который должен был быть невозможным.

— Что произойдет, когда наступит моя следующая течка? — спрашиваю я; этот вопрос таился на задворках сознания неделями.

Его чешуя слегка трется о мою кожу — эквивалент задумчивости у нагов. — С учетом установившейся адаптации к яду интенсивность, вероятно, превзойдет твой первый цикл. Завершение связывания обычно происходит во время второй течки.

Завершение. Будто мое текущее состояние представляет собой лишь предварительную фазу чего-то более глубокого. Это должно бы меня ужасать — и ужасает, — но под страхом скрывается тревожное любопытство относительно того, какие еще изменения могут проявиться в моей измененной биологии.

— Отдыхай, — бормочет Неззар; его кольца поправляются вокруг моей изможденной фигуры. — Твоей системе требуется восстановление после стресса отмены.

Когда сознание угасает, одна мысль следует за мной в тревожные сны: я больше не просто Лайра Уилсон, исследователь-ботаник, рожденная омегой. Я становлюсь чем-то не полностью человеческим и не нагом; моя личность трансформируется вместе с моей биохимией. Вопрос, преследующий меня, заключается не в том, сбегу ли я из этого плена, а в том, останется ли хоть что-то от меня прежней, если я каким-то образом всё-таки это сделаю.

Глава 9

ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНЫЕ ОПАСНОСТИ

Лаборатория стала моим убежищем и моей тюрьмой. Иронично, учитывая, что она напрямую соединяется с покоями, где Неззар каждую ночь присваивает меня с методичной тщательностью. Но здесь, в окружении образцов и оборудования, я почти могу притворяться, что всё еще остаюсь тем ученым, которым была раньше — до того, как течка, яд и плен переписали мое существование.

Почти.

Если не считать дрожи, которая начинается как по часам каждый день после полудня. Если не считать того, как мои обостренные чувства отслеживают местоположение Неззара по всему комплексу с точностью компаса, указывающего на магнитный север. Если не считать того, с какой унизительной готовностью мое тело предвкушает его возвращение каждый вечер.

Сегодняшний проект отвлекает меня от приближающейся послеобеденной дрожи. Я изучаю химические свойства различных ботанических образцов под предлогом медицинских исследований. Чего Неззар не знает — и в чем я сама себе едва признаюсь, — так это того, что я ищу нечто, способное противодействовать зависимости от яда. Не для того, чтобы сбежать от него окончательно; эта мечта умерла, когда я испытала настоящую ломку. Но, возможно, что-то, чтобы контролировать симптомы, отвоевать хоть крупицу автономии у химических цепей, привязывающих меня к нему.

— Твои успехи исключительны, — голос Неззара прерывает мою сосредоточенность, когда он входит в лабораторию.

Я слегка вздрагиваю, хотя не должна бы удивляться — мое тело почувствовало его приближение еще до того, как он появился, а пульс участился в предвкушении его близости.

— Предоставленные вами образцы… проливают свет на многое, — отвечаю я, стараясь сохранять нейтральный тон, несмотря на прилив облегчения, который его присутствие приносит моей изголодавшейся по яду системе. — Ваша система ботанической классификации сложнее, чем я ожидала.

Он перемещается по лаборатории с плавной грацией; его чешуя ловит специализированное освещение переливчатыми волнами.

— Наги изучали растительные соединения тысячелетиями. То, что люди понимают в ботанической медицине, лишь скользит по поверхности огромного океана знаний.

Это высокомерие должно было бы меня раздражать. Вместо этого я ловлю себя на том, что киваю с неохотным согласием. Его озарения за последние недели раскрыли такие глубины научного понимания, каких я никогда не встречала в человеческой исследовательской литературе.