Дом Белой Ивы встретил их вечером так, будто уже знал: сегодня вернутся не после битвы, а после победы, которую ещё предстоит обжить.

В кухне горел свет. На столе стоял ужин, и Брина клялась, что если кто-то ещё произнесёт слово «постановление» за едой, она накормит его сухой коркой за воспитательные заслуги. Савер показывал Тарену, как забивать маленький гвоздь в доску для новой полки. Томас развешивал в холле свежевыстиранные занавески. Мира проверяла список имён, хотя книга уже сама светилась ровным белым светом и явно не нуждалась в её контроле.

— Нуждается, — сказала Мира, не поднимая головы.

Эвелина моргнула.

— Я ничего не сказала.

— У вас лицо было слишком выразительное.

Лира сидела на нижней ступени лестницы и смотрела на свои руки.

— Что такое? — спросила Эвелина.

Девочка подняла глаза.

— Я теперь наследница.

— Да.

— А наследницы обязаны быть серьёзными?

— Иногда.

— А летать можно?

Каэль, стоявший у двери, ответил раньше, чем успел подумать:

— Нужно.

Лира посмотрела на него.

— Вы научите?

Он замер.

В кухне стало тихо подозрительно быстро.

Рен высунулся из-за двери.

— Я тоже буду смотреть. Чтобы он не зазнался.

— Разумеется, — сказала Мира. — Без твоего надзора драконы вообще исторически ведут себя плохо.

Каэль не отрывал взгляда от Лиры.

— Если Эвелина разрешит. И если ты сама захочешь.

Лира повернулась к Эвелине.

В этом взгляде было столько доверия, что стало страшно. Не тяжело — именно страшно. Потому что теперь каждое «да» или «нет» Эвелины становилось частью чьего-то детства. Она не была всесильной. Не всегда знала правильно. Могла ошибиться, переоценить, испугаться. Но, возможно, быть домом — не значит никогда не ошибаться. Значит не отказываться исправлять.

— Можно, — сказала она. — Но не высоко. И не у пруда.

— И не над крышей, — добавила Мира.

— И не над кухней, — сказала Брина. — Мне ваши крылатые радости в супе не нужны.

— И не рядом с Савером, если он держит молоток, — добавил Рен.

Савер возмутился:

— Я держу молоток уверенно!

— Именно поэтому страшно.

Через час весь дом вышел в сад.

Небо над Белой Ивой было чистым, тёмно-синим, с первыми звёздами. Ветви светились мягко, не тревожно, не предупреждая, а благословляя. Чёрные ворота северного сада стояли открытыми. За ними мерцала плита Мариэль, и Лира перед выходом в сад тихо сбегала туда одна — не за разрешением, как сказала потом, а «чтобы мама знала».

Эвелина стояла у балкона второго этажа, куда Мира велела вынести новый фонарь. Снизу на лужайке Каэль показывал Лире, как ставить ноги, как дышать, как не пытаться взлететь силой.

— Крылья слушают не приказ, — говорил он. — Они слушают доверие.

— К себе? — спросила Лира.

— Сначала к земле.

— А потом?

Каэль посмотрел вверх, на Эвелину.

— Потом к тем, кто не будет держать тебя, если ты поднимешься.

Лира раскрыла крылья.

Эвелина перестала дышать.

Они были маленькими, почти прозрачными, как утренний свет в тонком стекле. Но по краям, где раньше метка проявлялась белой ветвью, теперь пробежало золото. Не пламя Арданов. Не чистый свет Белой Ивы. Что-то новое, её собственное.

Лира оттолкнулась от земли.

Совсем невысоко.

На ладонь.

На две.

Рен вскрикнул первым:

— Держит! Она держится!

— Не ори, собьёшь! — крикнула Лисс.

— Я поддерживаю!

Лира засмеялась — звонко, испуганно, счастливо. Крылья дрогнули, и она почти упала бы, но Каэль не поймал её сразу. Только поднял руки рядом, давая понять, что она может справиться сама, но не останется одна, если не сможет.

Лира выровнялась.

И поднялась ещё чуть выше.

Золотые крылья раскрылись над садом.

Эвелина прижала ладонь к губам.

Она не плакала в день развода. Не плакала, когда снимала венец. Не плакала, когда входила в алтарный круг, когда называла мёртвых, когда слышала имя Мариэль на камне. Но сейчас, глядя, как ребёнок, которого когда-то учили занимать мало места, смеётся в воздухе над своим домом, она почувствовала, как слёзы всё-таки приходят.

Тихие.

Тёплые.

Не от слабости.

От завершения долгого пути.

Каэль поднялся на балкон позже, когда дети уже окружили Лиру и каждый требовал рассказать, каково это — быть «почти птицей, но важнее». Он остановился у двери.

— Можно?

Эвелина обернулась.

— Входи.