комнат – тихо, как мышь за стеной. Я не стала прислушиваться. Не

сейчас.

Колонна – два бронетранспортера, санитарный «Урал», замыкающий

«КамАЗ». Семнадцать человек. Я и Костя – в санитарке, в кузове, среди

носилок и ящиков с медикаментами. Движок ревел так, что разговаривать

можно было только криком.

Мы не разговаривали.

Я сидела на ящике и считала повороты. Горная дорога – серпантин,

узкая, с одной стороны – скала, с другой – обрыв. Фары вырезали из

темноты куски реальности: камни, кусты, иногда – светящиеся точки

глаз. Животные. Или не животные.

На двадцать третьем повороте мир кончился.

Сначала – звук. Не взрыв – хлопок. Как будто великан хлопнул в

ладоши над ухом. Потом – толчок. Санитарку подбросило, я полетела с

ящика, ударилась затылком о борт, и в глазах – белое, яркое, звенящее.

Перевернуло. Я – на потолке, который стал полом. Ящики – на мне.

Медикаменты – россыпью. Что-то мокрое на лице. Кровь. Моя? Чужая? Не

разберешь.

– Костя!

Тишина.

Нет. Не тишина. Стрельба. Автоматные очереди – короткие, злые, как

лай. Крики. Мат. Что-то горело – оранжевый свет плясал по стенке

кузова, и от этого света мутило.

– Костя!

Нашла его. Между носилками и ящиком. Без сознания. Кровь из уха —

плохой знак. Сотрясение, возможно – перелом основания черепа. Я

проверила зрачки – реакция есть, слава богу. Пульс – слабый, но

есть.

– Держись, Маркелов. Не смей. Слышишь?

Он не слышал.

Дверь кузова вырвали снаружи. Не открыли – вырвали. С мясом, с петель,

с визгом металла. Свет фонаря ударил в глаза. За фонарем – силуэты. Не

наши. Я поняла это сразу – по движению, по тишине, по тому, как они

стояли: организованно, спокойно, без суеты. Профессионалы. Не боевики из

кино – не бородатые фанатики с «калашами» наперевес. Собранные,

экипированные, молчаливые.

Меня вытащили. Грубо, за шиворот, как кошку. Я попыталась упереться —

получила удар в скулу. Не сильный. Предупреждающий. «Не рыпайся». Я

поняла. Перестала.

Стояла на коленях на мокром асфальте и видела: головной бронетранспортер

– перевернут, горит. Второй – на боку, из люка торчит чья-то рука.

Не двигается. «КамАЗ» – цел, но вокруг него – тела. Наши. Не все

мертвые – кто-то стонал, кто-то полз. Никто не помогал.

Семнадцать человек. Сколько осталось – не знаю. Не хотела знать. Не

могла знать, потому что если я начну считать мертвых – я сломаюсь. А я

не могу сломаться. Мне нельзя. На мне – Костя. Живой. И пока он живой

– я функция. Я работаю.

Человек в маске – старший, по движению видно – вытащил рацию. Сказал

что-то по-чеченски. Я поняла обрывки – учила базовый, для работы, для

раненых, которые в бреду переходили на родной. Поняла: «хирург»,

«женщина», «живая».

Пауза.

Голос из рации – низкий, хриплый, короткий:

«Везите».

Одно слово. И от этого слова – от того, как оно прозвучало, от

интонации, в которой не было ни вопроса, ни сомнения, только приказ,

тяжелый как камень, – у меня внутри все обрушилось. Не страх. Хуже.

Понимание. Четкое, кристальное, хирургически точное: моя жизнь только

что кончилась. Та, которая была. Колонна, база, операционная, кружка

Кости, чай с четырьмя ложками сахара. Все. Кончилось.

Я не знала, что начинается.

Меня подняли. Затолкали в машину – темный внедорожник, тонированные

стекла, запах кожи и оружейной смазки. Руки не связали – зачем? Куда я

побегу? Вокруг – горы, ночь, чужая территория. Я могла выпрыгнуть на

серпантине – и умереть. Или не выпрыгнуть – и узнать, что бывает

хуже смерти.

Я выбрала «узнать».

Не потому что храбрая. Потому что Костя был во второй машине. Я видела,

как его грузили – на носилках, без сознания. Живой. Пока – живой. И

пока он жив – я не прыгаю.

Ехали долго. Час. Может, два. Я потеряла счет поворотам.

В машине пахло кожей, потом и оружейной смазкой. Рядом сидел один из них

– молодой, может, лет двадцать пять, автомат на коленях, смотрел в

окно. Не на меня. Я для него была грузом. Посылкой. Он ее сопровождал

– и ему было скучно.

Я думала о маме.

Странно, правда? Не о Косте. Не о себе. О маме, которая умерла, когда

мне было одиннадцать. Рак поджелудочной. Я помню, как стояла у ее

кровати в хосписе и держала ее руку – высохшую, желтую, почти

невесомую. И мама сказала: «Людочка, ты будешь сильной. Сильнее, чем

нужно. И это тебя сломает. Но потом – соберет заново. Обещаю.»

Она не успела увидеть, как я поступила в военно-медицинскую академию. Не

увидела, как я зашивала первого раненого – руки ходили ходуном, а в

голове крутилось: «Мама, я сильная. Видишь? Я сильная». Не увидела, как