Оказалось, сунувшихся под избу ребят предупредили. Пространство между землей и полом амбара было полно народу. Здесь пряталось несколько человек кутейниковских и ермолаевских. Первые были мертвецки пьяны. Часть их храпела со стонущими подголосками, скрежеща зубами и подвывая, других тошнило и рвало. Под амбаром была тьма хоть глаз выколи, духота и вонища. Забравшиеся последними завалили изнутри отверстие, через которое они пролезли, землею и камнями, чтобы дыра их не выдавала. Скоро храп и стоны захмелевших прекратились совершенно. Наступила полная тишина. Все спали спокойно. Только в одном углу слышался тихий шепот особенно неугомонных, насмерть перепуганного Терентия Галузина и Ермолаевского кулачного драчуна Коськи Нехваленых.

– Тише ори, сука, всех погубишь, черт сопливый. Слышишь, штрезенские рыщут – шастают. С околицы свернули, идут по ряду, скоро тут будут. Вот они. Замри, не дыхни, удавлю! Ну, твое счастье – далеко. Прошли мимо. Кой черт тебя сюда понес? И он, балда, туда же, прятаться! Кто бы тебя пальцем тронул?

– Слышу я, Гошка орет – хоронись, лахудра. Я и залез.

– Гошка – другое дело. Рябых вся семья на примете, неблагонадежные. У них родня в Ходатском. Мастеровщина, рабочая косточка. Да не дергайся ты, дуролом ты этакий, лежи спокойно. Тут по сторонам куч понаклали и наблевано. Двинешься – сам вымажешься и меня дерьмом измажешь. Не слышишь, что ли, воняет. Штрезе отчего по деревне носится? Пажинских ищет. Пришлых.

– Как, Коська, это все подеялось? С чего началось?

– Из-за Саньки весь сыр-бор, из-за Саньки Пафнуткина. Стоим в линию голые свидетельствоваться. Саньке пора, Санькина очередь. Не раздевается. Санька был выпивши, пришел в присутствие нетрезвый. Писарь ему замечание. Раздевайтесь, говорит. Вежливо. Саньке «вы» говорит. Военный писарь. А Санька ему эдак грубо: не разденусь. Не желаю части тела всем показывать. Быдто ему совестно. И пододвигается боком к писарю, вроде как развернется и в челюсть. Да. И что же ты думаешь? Никто моргнуть не успел, нагибается Санька, хвать столик канцелярский за ножку и со всем, что на столе, с чернильницей, с военными списками, на пол! Из дверей правления Штрезе. «Я, – кричит, – не потерплю бесчинства, я вам покажу бескровную революцию и неуважение к закону в присутственном месте. Кто зачинщик?»

А Санька к окну. «Караул, – кричит, – разбирай одежу! Конец нам тут, товарищи!» Я – за одежей, на бегу оделся и к Саньке. Вышиб Санька кулаком стекло и фьють на улицу, лови ветер в поле. И я за ним. И еще какие-то. И давай бог ноги. А уже за нами улюлю, погоня. А спроси ты меня, из-за чего это все? Никто ничего не поймет.

– А бомба?

– Чего бомба?

– А кто бомбу бросил? Ну, не бомбу – гранату?

– Господи, да разве это мы?

– А кто же?

– А почем я знаю. Кто-то другой. Видит, суматоха, дай, думает, под шумок волость взорву. На других, мол, подумают. Кто-нибудь политический. Политических, пажинских, полно ведь тут. Тише. Заткнись. Голоса. Слышишь, штрезенские назад идут. Ну, пропали. Замри, говорю.

Голоса приближались. Скрипели сапоги, звенели шпоры.

– Не спорьте. Меня не проведешь. Не из таковских. Где-то определенно разговаривали, – раздавался начальственный, всеотчетливый, петербургский голос полковника.

– Могло почудиться, ваше превосходительство, – урезонивал его малоермолаевский сельский староста, рыбопромышленник старик Отвяжистин. – А что удивительного, что разговоры, коли деревня. Не кладбище. Може, где и разговаривали. В домах не твари бессловесные. А може, кого и домовой во сне душит.

– Но-но! Я вам покажу юродствовать, прикидываться казанской сиротой! Домовой! Больно вы тут распустились. Вот доумничаетесь до международной, тогда поздно будет. Домовой!

– Помилуйте, ваше превосходительство, господин полковник! Какая тут международная! Олухи еловые, непроезжая темь. В старых требниках спотыкаются из пятого в десятое. Куда им революция.

– Так вы все говорите до первой улики. Осмотреть помещение кооператива сверху донизу. Перетряхнуть все лари, заглянуть под прилавки. Обыскать прилегающие строения.

– Слушаемся, ваше превосходительство.

– Пафнуткина, Рябых, Нехваленых живыми или мертвыми. Хоть со дна морского. И галузинского пащенка. Это ничего, что папаша патриотические речи произносит, зубы заговаривает. Наоборот. Это не усыпит нас. Раз лавочник ораторствует, значит, дело неладно. Это подозрительно. Это противно природе. По негласным сведениям, у них на дворе в Крестовоздвиженске политических прячут, устраивают тайные собрания. Изловить мальчишку. Я еще не решил, что с ним сделаю, но, если что откроется, вздерну без сожаления остальным в назидание.

Обыскивавшие двинулись дальше. Когда они отошли довольно далеко, Коська Нехваленых спросил помертвевшего Терешку Галузина:

– Слыхал?

– Да, – не своим голосом прошептал тот.

– Теперь нам с тобой, с Санькой, с Гошкой в лес одна дорога. Я не говорю, навсегда. Покамест образумятся. А когда опомнятся, тогда видно будет. Может, воротимся.