Просто так тереть эльфийские артефакты — верный способ остаться без рук, поэтому я подошла к своему алхимическому столу. Смешать едкую кислоту слизня, толченый рог единорога, немного очищающей соли и концентрат лунного света — минутное дело для профессионала. Жидкость в котелке зашипела, приобретая ядовито-зеленый оттенок и запах свежести, смешанной с озоном.

Вооружившись жесткой щеткой и плотными драконьими перчатками, я принялась за работу. Налет поддавался тяжело. Он словно сопротивлялся, цепляясь за стекло, как живой. Я терла, пыхтела, ругалась сквозь зубы на трех мертвых языках, стирая пот со лба тыльной стороной грязной перчатки. Моя любимая белая блузка безвозвратно покрылась серыми пятнами, волосы выбились из небрежного пучка, прилипая к мокрым щекам.

Минут через сорок напряженной борьбы кислота наконец начала растворять вековую грязь. Рама посветлела, оказавшись не черненой, а выплавленной из чистого лунного серебра. Руны вспыхнули слабым, едва заметным сапфировым светом.

А вот стекло... Стекло начало проясняться, но странно. Оно не отражало ни мою растрепанную физиономию, ни заставленную хламом лавку. Амальгама клубилась, словно утренний туман, расступаясь слой за слоем, открывая вид куда-то вглубь.

Я замерла, держа щетку в поднятой руке.

Туман в зеркале окончательно рассеялся, и у меня перехватило дыхание.

Там, по ту сторону стекла, была комната. Не моя. Огромный зал из черного мрамора, освещенный призрачным серебристым светом. И в центре этого зала стоял мужчина.

У меня был богатый опыт общения с мужчинами. Я видела статных паладинов, суровых наемников, холеных столичных лордов и даже парочку смазливых инкубов. Но то, что находилось по ту сторону стекла, выводило понятие «мужская привлекательность» на какой-то совершенно неадекватный, запредельный уровень, от которого мгновенно пересыхало во рту, а внизу живота стягивался тугой, горячий узел.

Он был высоким, невероятно высоким, с плечами, которые совершенно не вязались с привычным образом хрупких эльфов. Широкая грудь, затянутая в черный бархат и тонкую, матовую кожу, узкие бедра, длинные ноги в высоких сапогах. Лицо — словно высеченное сумасшедшим скульптором, не знающим изъянов: высокие, острые скулы, прямой аристократичный нос, твердая линия подбородка и губы, которые выглядели слишком чувственными для такого жесткого лица. И волосы — длинные, цвета расплавленного лунного серебра, небрежно откинутые за заостренные уши.

Он не был отражением. Он был реальным, и он был заперт внутри.

Мужчина медленно поднял голову. Наши взгляды встретились.

Его глаза были цвета льда и фиалок. Холодные, надменные, пронзительные. От одного этого взгляда у меня по спине пробежал табун мурашек размером с гиппопотамов. Властность, исходящая от него, была почти осязаемой. Он смотрел на меня так, словно я была не хозяйкой лавки, отмывшей его темницу, а грязным пятном на его идеальном сапоге.

Внезапно поверхность зеркала пошла легкой рябью, как вода от брошенного камня, и по лавке разнесся голос.

Низкий, бархатный, вибрирующий так, что эти вибрации я почувствовала не ушами, а кожей и костями. Голос, созданный для того, чтобы отдавать приказы армиям и заставлять женщин дрожать от предвкушения в темных спальнях.

— Ты опоздала, смертная, — произнес эльф с ленцой, в которой скрывалась смертельная угроза. — Но я великодушен. На колени.

Я моргнула. Посмотрела на щетку в своей руке. Потом снова на него.

— Прости, что? — переспросила я, искренне надеясь, что мне послышалось из-за паров алхимического мыла.

Он грациозно, как опасный хищник, сделал шаг ближе к невидимой преграде стекла. Теперь мы стояли почти вплотную, разделенные лишь тонкой гранью артефакта. Его рост подавлял. Мне приходилось задирать голову, чтобы смотреть ему в лицо.

— Я сказал: пади ниц, смертная девка, — процедил он, слегка скривив идеальные губы. — Вознеси хвалу богам за то, что тебе выпала величайшая честь стать инструментом моего освобождения.

Я медленно опустила щетку в ведро. Стянула грязную перчатку с правой руки и бросила ее на стол. Внутри меня начало закипать раздражение, стремительно вытесняя первоначальный трепет перед его неземной красотой. Ах ты ж, остроухое недоразумение.

— Слушай сюда, владыка пыльного зазеркалья, — я уперла руки в бока, принимая свою самую боевую стойку. — Во-первых, смертной девкой ты будешь называть свою прабабушку, если, конечно, у вас, эльфов, они вообще есть. Меня зовут Ева Гроули, и это моя лавка. Во-вторых, единственное, перед чем я падаю ниц — это кровать после тяжелого рабочего дня. Так что закатай свою аристократическую губу обратно.

Эльф замер. В его фиалковых глазах мелькнуло искреннее, неподдельное недоумение, быстро сменившееся ледяной яростью. Очевидно, с ним так никто и никогда не разговаривал.