— Будешь меня слушать или помирать пойдешь в конюшню? Только, помяни мое слово, на тот свет еще никто не опаздывал.

Уж я-то теперь это точно знаю.

— Буду. — Петр посмотрел на меня с такой надеждой, что мне страшно стало. Все же чересчур сложная штука — человеческое тело, слишком многое может пойти не так.

Но делать нечего. Я кликнула Марью и Дуню. Два шандала на пять свечей каждый, конечно, с бестеневой лампой не сравнились, но все же видно стало достаточно. Мы подготовили все как нужно, я взялась за скальпель. Петр напрягся.

— Я не буду ничего отрезать, — пообещала я. — Только вскрою пузыри, и все. Потерпи.

Наконец, отмытый и перевязанный, пациент растянулся на лавке и почти сразу же задремал: устал от переживаний.

Мы втроем вышли на кухню. Марья потерла спину.

— Давай я посмотрю, — предложила я, но она отмахнулась.

— В первый раз, что ли? Платком шерстяным завяжу на ночь, к утру и пройдет. — Она спохватилась: — А тесто-то на блины ты не поставила!

— Так сейчас поставлю, долго ли.

— Так оно к утру если подойдет…

Я непонимающе глянула на нее, потом сообразила, что она привыкла к блинам на дрожжевом тесте, а я — к быстрым блинчикам.

— Ничего, не надо ему подходить. Сейчас заведу, дел-то на пять минут.

Только переоденусь и руки помою. Развести тесто действительно просто, даже без миксера, если не сыпать муку в молоко, а, наоборот, добавлять жидкость в муку, порциями, размешивая. И готовить блины в печи оказалось куда быстрее, чем на плите: не надо переворачивать.

19.2

Правда, пекла уже не я. Пока я готовила тесто, обе женщины глядели на меня с подозрением, но стоило взяться за сковородки, как Дуня подскочила. Чего это она рассиживаться будет, когда барыня у печи суетится? Я не стала спорить. День был длинным, и он еще не закончился.

Порыскав в шкафах, я нашла горшок размером примерно с трехлитровую банку.

— Марья, Дуня, будете готовить — скорлупу не выбрасывайте, собирайте, — сказала я, ополаскивая скорлупки.

Но Марья ловко выхватила у меня посудину.

— Неча еще одну пачкать. Вот у меня стоит. — С этими словами она вытащила из-за сундука, на котором спала, чугунок, плотно набитый яичной скорлупой. — Ольга Алексевна, покойница, научила. Потом смолоть ее надо и порошком этим под смородину засыпать. Капусту еще хорошо, помидоры. В былые-то времена во всех деревнях окрестных знали, что барыня велит скорлупу нести и платит по десять змеек за пять фунтов[1].

— Так это не дурь барская была! — воскликнула Дуня. Охнув, начала мне кланяться, забыв про сковородки. — Простите, Анастасия Пална…

Марья молча отвесила ей подзатыльник.

— Хватит! — окрикнула я. — На первый раз прощается, на будущее — руки при себе держать, за словами следить! Дуня, блины сгорят — саму есть заставлю!

Девушка тут же вернулась к печи.

— И то правда, поговаривали такое, — сказала Марья. — Да только десять змеек в хозяйстве-то не лишние, вот и копили, и несли.

Тоже, что ли, начать скорлупу скупать? Но и для меня десять змеек нелишние, пока не пойму, как заработать. Вот еще одна запись для будущего ежедневника.

— Можно по-другому сделать, — сказала я.

Снова взялась за забытый было Марьей горшок, пересыпала туда скорлупу, залила уксусом из большой бутыли. Уксус был явно натуральный, не синтетического производства, и наверняка менее крепкий, чем нужно. Но и такой сойдет за неимением лучшего.

Марья открыла рот, глянув на Дуню, закрыла, но на лице ее огромными буквами читалось: «Добро перевела, кухню провоняла».

Я закрыла горшок крышкой, убрала в шкаф.

— Ацетатная соль… — Тьфу ты! — Полезные для растений вещества растворятся в уксусе. Надо дать настояться, потом процедить. А потом берешь стакан на ведро воды и поливаешь. Так и скорлупы меньше уйдет, и пользы больше будет.

Марья с сомнением покачала головой, и я добавила:

— Так в журнале написано. Матушка, наверное, прочитать не успела, а я от безделья маялась…

— Это верно… — Марья не договорила, но я поняла. От безделья Настенька маялась часто. Повезло мне с предшественницей.

А может, и в самом деле повезло. Будь она примерной женой и образцовой хозяйкой, вряд ли Виктор надумал бы разводиться. Велико бы счастье мне было жить с этим аспидом.

При этой мысли почему-то всплыла в памяти его улыбка. Не полная яда, как когда он обращался ко мне, а теплая — когда он гладил кота. Интересно, будет ли он после всего так же улыбаться Моте или обойдет его за пару метров?

Ох, да мне-то какая разница! Попытается котика обидеть — получит кочергой, а то и пороха на него не пожалею. А так чем дальше держится, тем лучше.

— Ну, попробуем, ежели ты говоришь, в журнале пропечатали, — сказала Марья. — Надо только к офене за уксусом послать, а то ты почти весь извела, а скорлупа еще есть.

— Офене? — переспросила я. Что-то смутно завертелось в памяти.