— Благодарю, — тихим голосом ответил Смерть, а мне показалось, что это слово скользнуло по моему телу, как шёлк рукава, который стекает вниз, обнажая плечо.

Я подняла глаза.

И в этот момент — всё исчезло.

Кабинет. Доктор. Шахматы.

Остались только мы.

Он смотрел на меня, и я чувствовала его взгляд. Словно кто-то плавно снимает с меня шёлковое платье.

— Разрешите остаться? — спросила я, обращаясь к доктору, но глядя на Смерть. — Я… хотела бы посмотреть за игрой. Я просто очень люблю шахматы.

Доктор прокашлялся, размешивая чай в кружке.

— Если мой друг не против… то я не возражаю, — ответил он, делая глоток.

Доктор Эгертон нервничал. Это было видно по тому, как позвякивает ложка в его кружке.

Смерть не ответил сразу.

Просто смотрел на меня, словно решая, достойна ли я или нет.

А потом кивнул.

Легко. Почти незаметно.

Я отошла к стене, прислонилась к шкафу с зельями. В комнате кроме двух старинных кресел не было ни стульев, ни столика. А садиться на ковёр было просто верхом неприличия. Поэтому пришлось стоять.

Сердце билось так громко, что, казалось, даже шахматные фигуры слышат его.

— Ну что ж… Начнём, — вздохнул доктор.

— Одна партия — одна жизнь, — улыбнулся Смерть, словно напоминая правила. — Начнём с матери или ребёнка?

— Давай с ребёнка, — решил доктор, растирая переносицу.

Доктор сделал ход.

Белая пешка шагнула вперёд.

Смерть не шевельнулся.

Просто поднял руку и едва заметно провёл пальцем в воздухе невидимую черту.

И чёрный ферзь сам двинулся по доске плавно, как тень, как приговор.

Я не понимала правил. Но я чувствовала игру, глядя на лицо доктора и количество фигур на доске.

Каждый ход — как удар ножом. Каждая пауза — как последний вздох.

Доктор вспотел, прокашлялся. Помассировал висок. Сделал глоток чая.

Пальцы дрожали — не от страха, а от напряжения воли и концентрации.

Я понимала, что мы проигрываем по двум признакам. Наших фигур осталось так мало, и то, что доктор заметно нервничал. Я видела, как дрожит кружка в его пальцах, как он достаёт платочек и утирает пот с лица.

Сама мысль о том, что на кону жизнь малыша, не давала мне расслабиться ни на секунду.

Доктор поставил одну фигуру в центр чёрных фигур.

В комнате повисла тишина. Такая, что было слышно, как матерятся мухи.

Внезапно доктор откинулся на спинку кресла и устало улыбнулся.

— Шах и мат, — сказал он, вздыхая с облегчением. — Я выиграл.

Смерть посмотрел на доску.

Потом перевёл взгляд на доктора.

И похлопал — медленно, элегантно, как аристократ на балу.

— Браво! Отличная партия! Ты сегодня в ударе, друг мой, — сказал он тёплым голосом. — Жизнь мальчика — твоя.

У меня камень упал с души. Так, стоп… У неё сын?

Глава 42. Милость

Я выдохнула — так резко, что, кажется, все страхи, нервы и переживания вырвались наружу вместе с воздухом.

Я понимала, что играть на жизнь человека — это неправильно. Но в то же время осознавала, что не каждому Смерть дает право на последний шанс, когда все надежды потеряны. Это знак уважения. Милость.

Впереди была еще одна партия. Фигуры становились на место, а Смерть взял кружку чая и сделал глоток. Сердце забилось, когда он прикоснулся к ней губами, словно оставляя на фарфоре поцелуй.

— Тебе не надоело стоять? — спросил он, поставив кружку и переводя взгляд на меня.

— Да нет, вроде бы, — вздохнула я.

— Иди сюда, — послышался тихий шелест голоса.

Рука в черной перчатке поманила меня, а я вздохнула и пошла. Ноги сами шли к нему, а сердце замирало. Неужели? Это словно шахматы. Он сделал ход. Теперь ход за мной.

Я остановилась возле его кресла. Сейчас старое потертое кресло напоминало черный величественный трон между мирами.

Смерть посмотрел на меня.

Потом опустил глаза на мягкий широкий подлокотник.

— Садись сюда, — сказал он тихо. А его рука скользнула по черной старинной коже, указывая место.

Я замерла.

Сердце замерло.

Даже доктор перестал дышать.

— Я… эм… могу и постоять, — прошептала я.

— Садись, садись, — закивал доктор, глядя на меня испуганно. — Это великая милость… Величайшая из милостей…

— Хорошо, — вздохнула я.

Я подошла.

Медленно.

Как будто каждый шаг — через лезвие бритвы.

Опустилась на край подлокотника.

Не касаясь его.

Не смея.

Его пальцы коснулись моей кожи — ледяные, но от этого холода по телу пробежала дрожь… не страха. А чего-то другого. Чего-то, что я забыла за десять лет брака с драконом без сердца.

— Опять дрожишь, пылинка, — прошептал он, и его дыхание коснулось моего виска. — Неужели настолько страшно?

Я не ответила.

Потому что сердце билось так громко, что я боялась — он услышит, как оно зовёт его по имени.